Климовские дозоры

V.

Людской страх, вызванный отступлением своих, сменившийся трепетом перед жестокостями оккупантов, усиливался призраками приближающегося голода и холода. Наступила зима, неся новые лишения и испытания физических и духовных сил.

Осень завершила великий раздел людей. Его начали фашисты. Коммунистов, активистов и евреев загнали в лагеря. Холуев и недовольных Советской властью взяли под свое крылышко: чистопородные господа без лакеев — не господа. Возглавил в Климове эту свору Николай Разумовский, именовавший себя городским головой. Его шайка прихлебателей росла, как болячка. Имена Александра Ивицкого, Тимофея Козченко климовцы стали произносить со страхом. Немецкие прихлебатели из кожи лезли вон, чтобы выслужиться перед фашистами. Вся чернооковская округа трепетала перед Александром Игнатенковым. Как злой пес, он выследил командиров Красной Армии, попавших в окружение, и расстрелял их сам на глазах людей.

Сытобудский Василий Самусенко строчил смертные приговоры тем, кто был неугоден его хозяевам.

Едва услышав первые залпы неприятельских орудий, из Климова в леса ушли десятки тех, кто решил держать линию фронта в тылу, врага. Они сразу объединились в три группы. Начали действовать.

Коммунисты Андрей Иванович Ворожеев, бывший управляющий Климовским отделением Госбанка, стал командиром отряда, его комиссаром — Парфен Антонович Бирулин. Комиссар хорошо знал леса до войны, он работал директором Климовского райлесхоза. Леса для партизан стали родным домом, а хаты колхозников — добрым кратковременным приютом. Другую группу возглавил Ерофей Селезнев.

Гордая молва шла о храбрых партизанах. Дмитрий Зебницкий и Павел Жариков, Филипп Мацокин, и Алексей Ильюков, Тимофей Воропаев и Григорий Носов смело ходили на врага.

А зима злилась и наступала, словно вздумала она заковать людей в ледяные цепи. Заволокла она разлапистыми листьями окна, стучит и со злобой рвется в двери, голосит лютая в трубах, завывает в проводах.

Голод вошел в дома. Лихорадило цены на рынке. Люди стали вспоминать давно забытое. Сооружали ручные мельницы, просорушки.

Слухи, как черные кошки, бродят по ночным улицам Климова. Одни страшнее других. Где правда, где ложь, не всегда поймешь, не разберешь.

Оккупанты все кричат о покорении мира, об окончании войны. Гарланят победные марши. Вместе с инородцами ликуют их холуи — предатели русского народа. В Доме культуры устраивают вечера самодеятельности. Там веселятся отпрыски местных правителей — Вера и Женя Ивицкие, подобострастно приобщается к ним Женя Киселевич — добровольная переводчица управы.

Измена слепа и глуха. Что ей до судьбы народа, страны? На то она и слепа, чтобы не видеть других, на то она и глуха, чтобы не слышать стон народа.

Из лесов идут вести о смелых налетах партизан. Оттуда передают: «Враг остановлен, правое дело победит». В начале декабря, словно электрическая искра, пробежала по Климову весть: «Немцы разбиты под Москвой, бегут на запад». А в феврале все заговорили о том, что средь бела дня партизаны, разбив немецкий гарнизон, захватили Софиевку.

Оккупантов и их лакеев бьет лихорадка: они не могут узнать, кто распространяет по Климову вести с фронта, кто слушает радио, кто связан с партизанами?

Саша Готовец понимает, что немцы неспроста стали ругать мороз, варварскую страну. Не стали уже немцы кричать об окончании войны до наступления зимы.