Шаг в подвиг

Крещатик. Так почему-то звали хороменцы это место что в самом центре села. Отсюда разбегаются в разные стороны лучики сельских улиц. Отсюда дорожка уводит на луг, к реке. Там она, сделав крутой выгиб, течет широко и привольно. Весь правый берег — это огороды, спускающиеся к самой воде, бани и избы колхозников, чуть виднеющиеся среди яблонь, груш, слив. Левый — непроходимая гущина, дикие заросли ольшаника, лозы, трав в пояс человека.

Сейчас осень, и сквозь прозрачную наготу кустарников виднеются малые тропинки, проложенные досужими ходоками. По ночам здесь буйствуют пронзительные ветры, взвывают, кружат, расплескивают густой настой сновской воды, срывают последние скрученные от холода листья и, разыгравшись, бросают в черную вспучившуюся речную волну. Не спится в такие ночи Ивану Афанасьевичу Мельникову. Не спится старому партизану. Он часто встает, курит, вслушивается в завывание ветра, всматривается в заоконную темень и вспоминает.

Былое. Оно приходит, и начинает тревожно биться сердце, оно приходит, и нет уже седины лет, и каждый шаг твой, каждая встреча, каждая разлука переживаются заново; и то легко, то тяжело становится на душе. Многое вспоминается ветерану. Но чаще вего — война, боевые друзья,  горечь потери которых никогда не утихнет.

Вот Федор Абакумович Захаров. Они были друзьями и в отряд пришли почти одновременно. И что за человек был! Колхозный кузнец, активист, депутат сельсовета. К голосу его прислушивался каждый. В оккупации дня не остался в селе. Оставил жену, троих детишек и ушел в лес к народным мстителям. Во взводе разведки был старшим, и не было смельчака, который мог с ним сравниться. За смелость, за лютую ненависть к оккупантам, за добрый, веселый нрав был любимцем всего отряда. Воевали рука об руку до самого лета 1943 года. Когда соединение во главе с Попудренко ушло в Софиевские леса, Захаров с группой партизан остался на месте вести разведку, готовить базу для соединения к зиме. А когда вернулись обратно, его уже не было в живых. Погиб он героем.

…Время было раннее, половина четвертого утра. Солнце еще пряталось за розовой полоской горизонта, за зарослями лозняка, темным пятном выступающими из тумана, окутавшего Сновь. С реки тянуло холодком. Предутреннюю тишину нарушал только редкий плеск резвящейся рыбы да шаги человека, легко ступающего по заиндевелой от росы траве.

Захаров шел вместе с Шуманом, пожилым украинцем. Возвращались из разведки. Позади — три дня скитаний. Не рисковали, в села заходили только ночью, давали задания верным людям и тут же уходили дальше. Этой ночью побывали в Хоромном. Шли молча. Захаров был мрачен. Из головы не выходила вечерняя встреча с дедом. Столкнулись с ним случайно и пожалели, отпустили. Подвело привычное чувство опасности. Нет бы связать старого, пусть бы полежал до утра. Что-то недоброе подсказывало сердце.

На Крещатике остановились. В последний раз окинули взглядом Хоромное. Быстро пошли к реке. Там внизу ждала лодка. И вдруг разорвала тишину автоматная очередь. Донес-таки предатель. «Беги», — закричал Захаров. А сам бросился в яму. И длинной очередью заставил лечь выскочивших из засады полицаев.

Шуман ушел. Стрельба не прекращалась. Полицаи обложили со всех сторон. Отбивался короткими очередями, а когда подходили совсем уже близко, бросал гранаты.

— Сдавайся! — надрывались враги. — Все равно возьмем.

Он знал: это смерть. И желал только единственного — отдать как можно дороже свою жизнь. Ранило раз, второй, третий. Но он стрелял. Кончились патроны, завыли от радости полицаи. И тогда он, собрав последние силы, выдернул чеку лимонки и приложил холодную сталь гранаты к виску.

…Над рекой повис огромный красный лик солнца.

Полицаи еще долго не решались подойти. Они боялись его и мертвого. Как ликовали они, когда везли тело Захарова в Чуровичи, в полицейскую управу! Как мстили они за величие духа, за трусость собственную, издевались, топтали ногами мертвого!

Какими словами рассказать о подвиге? Какими словами выразить силы человеческого духа?

Никто не знает, где могила героя, никто не знает, но еще живы люди, живы очевидцы событий. Живы дочери Федора Абакумовича. Нелегко пришлось девочкам. В 1943-м Анне было 13 лет, Марии — 11, Тане — полтора года. Мать немцы расстреляли, дом сожгли. Девочки скитались по соседям: у кого переночуют, кто даст кусок хлеба. Но время — великий целитель. И вот у каждой уже свои дети.

Внуки Захарова не знают войны. Внуки не знают, что такое голод, бомбежки, пожары, смерти. Внуки не знают, потому что был дед, потому что ранним июльским утром он шагнул в подвиг.

Н. Смолянкин

Авангард № 140, 1969 г.