От июля 41-го до мая 45-го

— Это письмо о войне, написанное в 70-х годах, является семейной реликвией, — рассказывает Т. Избасарова. Письмо написано моей маме, Евдокии Степановне Москаленко, — фронтовой медицинской сестрой Анной Бородиной, которая вместе с моим отцом воевала в 301-ом медсанбате 407-й стрелковой дивизии. В первые месяцы войны, в 1941 году, находясь в экстремальных боевых условиях, он остался до конца верен своему врачебному долгу, не бросив на произвол судьбы сотни раненых советских солдат и офицеров. Трепетное служение медицине, людям — было для него главным всю жизнь. Для меня мой отец — эталон врача и человека. Я горжусь им.

Аня Бородина

Евдокия Степановна! Здравствуйте! Нет слов, как я рада вашему письму!

Повеяло той далекой молодостью, вернее юностью, которая прошла в те суровые страшные годы! Я и есть та самая Аня Бородина. Эта страшная беда, которая постигла нас — так всю жизнь и стоит у меня перед глазами — этого забыть нельзя! Эти глаза беспомощных раненых, которые не могли двигаться и молили о помощи! Эти люди стали для меня роднее всех родных! Меня разыскали несколько раненых, с которыми я переписываюсь, и в этом году мы будем встречаться на могиле одного врача, которого разыскали, но поздно, в живых уже не застали. Когда я получила ваше письмо, перечитывала раз 10 и обливалась слезами — жаль, что умер ваш муж так рано.

Я сейчас вам опишу все по порядочку, как все было: в июле 41-го года срочно формировалась дивизия и отдельный медсанбат и срочно должны были отправиться в помощь 13-й армии на Брянский фронт. Медсанбат наш состоял из 300 человек: хирургов, операционных сестер и т.д. Врачи женщины и мужчины, медсестры были все пожилые, начиная от 30 лет и до 50 лет, замужние и женатые и было только две девочки по 18 лет – я и Шура Рябикова — мы обе окончили фельдшерско-акушерскую школу, а остальные медсестры — сестринское отделение.

Нашим командиром медсанбата был Павел Прокофьевич Варанковер, ведущим хирургом был Александров, — все были намного старше нас. Замполит был тоже пожилой человек, с которым и дружил Павел Прокофьевич. Война — войной, а жизнь есть жизнь, и любовь тоже. Павел Прокофьевич ни с кем никогда ничего не позволял и ни на кого никогда не глядел. Он почему-то сразу назначил меня старшей операционной сестрой и я у него была прямо правая рука — где чего сделать, куда сходить. Даже бывало скажет: «Аня, помой полы». И я мигом. Ни отчего не отказывалась и все могла — только один раз ослушалась: он приказал всем женщинам одеть брюки (военные), а я не смогла — мне ничего не подходило: я была тоненькая, как былиночка, а шинель на мне болталась, как на гвоздике. Я могла петь, танцевать, играть на гитаре, и веселее в медсанбате никого не было, владела немного немецким языком.

Варанковер Павел Прокофьевич

Варанковер Павел Прокофьевич родился 23.02.1904 года в городе Баку. В 1927 году окончил медицинский факультет Бакинского Университета. В декабре 1939 года был мобилизован на войну с белофиннами, служил как врач-хирург и рентгенолог в 632-м полевом подвижном госпитале до окончания военных действий.

После окончания белофинской войны зачислен в кадровый состав медицинской службы Армии на должность начальника хирургического отделения госпиталя №16 в городе Тарту в Эстонии. В самом начале Великой Отечественной войны, в июне 1941 года, назначен командиром медицинской роты 301-го медсанбата 407-й стрелковой дивизии. 31 августа 1941 года во время окружения попал в плен в селе Витемля Погарского района Брянской области. Находился в лагерях военнопленных до 20.09.1943 года, во время приближения советских войск бежал из лагеря, а 23.09.1943 года Клинцовским горвоенкоматом был мобилизован и оставлен для восстановления здравоохранения в Клинцах в должности заведующего хирургического отделения горбольницы. Демобилизован 12.06.1946 года. С 16.06.1947 года работал в Климовской районной больнице.

Собиралась поступить в институт иностранных языков, но у меня умер отец, поэтому средств не было. Я пошла в техникум, водила машину, потому что брат у меня был шофер и научил меня этому в 12 лет. Позднее мне все это пригодилось. Павел Прокофьевич был самый (и еще замполит) порядочный человек и настоящий интеллигент — ведь он был кадровый врач — знающий человек. Прибыла наша дивизия в район Клинцов – Стародуба – Погара. Её сразу бросили в тяжелые бои с Гудернаном, а наш медсанбат развернулся от Погара километрах в 20, недалеко от реки Десны в селе (не помню названия). Раненых поступало такое множество, что мы не справлялись, тогда, помню, Павел Прокофьевич одел халат и встал к столу, и меня пригласил к себе. Тут он мне показал, как делать первичную обработку ран, а затем и как ампутировать конечность. Переливанием крови я овладела в совершенстве, стала сама готовить новокаин — а его нужна была масса. Аптека не успевала.

Я и стерилизовала материал и по двое суток не выходила из операционной. Павел Прокофьевич был мной очень доволен — я даже успевала операционную помыть, побелить — потому что санитаров было мало, и те неумёхи какие-то. Он все говорил: «Вот бы мне таких девчат человек 10». Он тоже еле ходил, а дел было много — все на нем — вся организация: вовремя отправить раненых в эвакогоспиталь. Он меня даже однажды ночью послал в разведку: я ходила и видела на опушке километрах в 10 немецкие танки, а утром наших раненых, которых мы обязаны были направить в госпиталь, вернули. Оказалось, что в госпитале и сами не знали, куда девать раненых, этот госпиталь был в Клинцах. Как выяснилось, санитарный поезд не пришел, а часов в 12 дня по нашей деревне в беспорядке не шла, а бежала наша дивизия. И мне кажется, что вся армия потеряла управление и бежала бегом и ехала на машинах в панике. Нам приказа не было сворачиваться — а раненых… Страшно подумать!

Павел Прокофьевич принимает решение сварачивать медсанбат, раненые уже не поступали, а этих мы погрузили на повозки и оставшиеся машины и пустили в общий поток — на переправу, куда и все бежали. Нас обстреливала немецкая артиллерия — наши врачи, кто смог оставить раненых, бросились к машинам и бежали, много мужчин.

Павел Прокофьевич все делал спокойно, чему я у него и научилась. Мне так было его жаль — все какие-то нахальные — все бросают и бегут — он меня послал вперед понаблюдать. В какую-то минуту мне так стало страшно, и я тоже рванулась бежать. Так много пробежала и вернулась обратно — все бегут вперед, а я в обратный путь. Тут вскоре увидела Павла Прокофьевича с замполитом и так обрадовалась и упала — мне казалось, что на этой земле только я одна и они — двое.

К вечеру мы добрались до переправы, но, увы, она была занята немцами, а наших людей из медсамбата почти никого. Все убежали, кто куда, без приказа, а нас осталось 10 человек и 11-й врач, с ранением в бедро. Раненых — человек 500 таких, кто мог двигаться, — мы перевязали, и они с оружием ушли на Запад в лес, а все, кто не мог двигаться, остались на местах, замполит наш был ранен в живот и умер.

Часов в 10 вечера вызывает командир дивизии Павла Прокофьевича и дает ему письменный приказ: раненых не бросать, уложить на машины, повозки и стаскивать в укрытие — это в овощехранилище. А самое главное — ждать приказ, дескать, будем ночью под огнем переправляться. Так мы этого приказа и не дождались. Когда Павел Прокофьевич прочел приказ и бросил почему-то эту бумажку, я взяла ее и подняла и положила в гимнастерку, в карманчик. Этот документ потом сохранился до конца 1943 года и сыграл огромную роль. Всю ночь мы сидели в овощехранилище. Тут я предложила Павлу Прокофьевичу закопать наши документы: его партбилет и мой комсомольский билет. Что я и сделала, надеясь вернуться потом за ними. Многие тоже закопали: все наши думали, что пришла беда. Была тишина — неприятное чувство, что нас бросили, никого не было. Наша дивизия пошла на Восток и с тяжелыми боями и потерями пробивалась из окружения — мало кто остался в живых. Утром на рассвете мы услышали немецкий разговор — мы все вышли, они сразу обратили внимание на офицеров: Александрова и Павла Прокофьевича. У них фуражки с зеленым околышем. Говорили по-немецки, я поняла, что они считают офицеров коммунистами и их надо расстрелять. Я тут сразу крикнула на немецком языке, что это старшие врачи и что мы все медики и у нас много раненых. Тут они сразу обмякли — завели со мной беседу. Все немцы были пожилые и на наше счастье сказали, что мы можем погрузить раненых, а они будут сопровождать нас в городскую больницу.

Со всех сняли ремни, хорошие сапоги, пистолеты, а у меня ничего не взяли, нас сопровождали до Погара. Раненые много дней не перевязаны — началась гангрена. В Погаре мы этих раненых всех оперировали в какой-то конторе, а раненые все лежали под открытым небом. Нас кормило гражданское население, кто чего принесет, немцы охраняли те же самые, и я могла ходить в город. Они ко мне, почему-то, относились по особому. Павлу Прокофьевичу я жарила картошку на рыбьем жире и была у меня глюкоза — это я давала только ему и берегла это все. Он мне казался каким-то беспомощным, страдальческим. Тут я сама сделала ампутацию с обеих голеней, а Шура помогала. Интересно, что этот раненый жив, живет в Стародубе. Дальше нас отправили всех в Стародуб. В Стародубе самых тяжелых поместили по отделениям, а легкораненые прямо лежали во дворе, в конторе и где можно. Тут у нас началась работа: день и ночь оперировали всех. Это делали хирурги: Павел Прокофьевич и Александров, а мы сестры им помогали. Это длилось с месяц, не помню точно, мы, медперсонал, все спали в одной маленькой комнатке: мужчины и женщины. Тогда мы были как самые родные люди. Павел Прокофьевич ко мне по-прежнему относился хорошо и очень всех благодарил, что мы с ними не покинули раненых. Потом комендант приказал, тех, кто был во дворе, перевезти в Клинцы — всю эту миссию возложили на гражданского врача Завалей Леонида Евгеньевича, которого бургомистр города назначил на должность главного врача. Сам Завалей был гинекологом. Завалей отправил с этим обозом в Клинцы медсестру Аню Гордееву, Павла Прокофьевича, Александрова, еще одного врача, а также раненого врача. Павел Прокофьевич просил, чтобы меня с этим обозом отпустил Завалей, но он был не умолим — я прямо рыдала, но безуспешно! Когда Павел Прокофьевич уезжал, он был без ремня, тогда-то я и отдала ему свой ремень, а подписала я его еще в Иванове, я думала, что меня убьют и никто меня не узнает, а по ремню — узнают. Ремень мне был уже не нужен, тут я себе нашла в городе хороших знакомых, которые мне дали тапочки, платьице и пальтишко и шляпку. Когда Павел Прокофьевич уезжал, я ему только одного пожелала, чтобы он себе нашел побыстрее жену, нашел бы верного друга.

После отъезда я так горевала — как будто потеряла что-то очень дорогое. Но горевать было некогда! Завалей быстро подучил меня на гинеколога: я могла делать аборт, принимать роды — все, что полагается, и стала гинекологом-акушером. А сам он стал хирургом. Это добрый и большой души человек, ему было 30 лет, он был не женат. Потом в городе появилась подпольная организация, в которую входила и одна наша медсестра — Нина Лещева — она была связным. Командиром был капитан внутренних дел. В марте эту группу предал один лейтенант из раненых. Это Леонид Гулевский. Эту группу немцы направили в Клинцы и там расстреляли. Был у нас глазной врач Гордон Борис Александрович, которого тоже расстреляли за связь в Клинцах. В Стародубе бургомистром являлся Коваленко — бывший прокурор города — он был оставлен для подпольной работы. Этот человек многое для нас сделал. Тут Завалей возглавил все в больнице, раненые были почти здоровы — а несколько человек бургомистр устроил на работу и летом в одну прекрасную ночь мы все покинули больницу, захватив с собой медикаменты и даже продовольствие. Больница там была около леса, в двух километрах от города. В лесу нас встретили партизаны, которые были с нами до освобождения. Однажды Завалей был в Клинцах, приехал и сообщил мне, что Варанковер женился. Я тогда обрадовалась, что не так плохо ему будет, только подумала, что хорошо бы, чтобы женщина ему попалась добрая и ласковая. Когда освободили Стародуб, мы все вернулись из леса, тут всех особый отдел взял под контроль. Но нам командир партизанского отряда дал документы на всех. Он о нас все знал, потому что когда он допрашивал, я ему все рассказала, что наша часть попала в окружение полностью, но не поодиночке. Нас сразу направили на фронт, а я попросила направить меня в главное санитарное управление в Москву. В Москве меня снова направили в отдел, где всех проверяли, вот там-то, чтобы доказать, что мы по приказу остались с ранеными, и пригодился тот приказ, что был на бумажке, которую Павел Прокофьевич бросил, а я документ сохранила до конца. Когда я поехала в Москву, надела свою военную форму, в карманчике гимнастерки и лежала эта бумажка. Тут я все описала, про всех нас, и приложила этот приказ, узнавали у Пухова — он подтвердил. И меня сразу направили на фронт, в эвакогоспиталь операционной медсестрой. С этим госпиталем я дошла почти до Берлина, имею награды. Когда была в Москве, ходила в медуправление. Рассказала про Варанковера, Александрова и др. — мы все числились без вести пропавшими. И теперь вот я разыскиваю 15 лет всех наших. И никого… Нашла Завалея, но он умер, нашла вас, куда только не писала — знала, что Павел Прокофьевич служил в Эстонии и родные его были там, и писала в Клинцы в газету, в «Медицинскую газету», в «Огонек». И всё безуспешно. Никто не откликнулся. И как я не додумалась написать в Брянск, мне бы сразу с отдела кадров прислали, где вы.

Из Стародуба пишут мне несколько человек, которые всех нас хорошо знали, просят о встрече, пишут раненые, которые инвалиды, а доказать не могут, где и как получили ранение, — но я им все сделала через военкомат и Министерство обороны.

Еще раз спасибо за письмо. Всей Вашей семье желаю от души огромного счастья, а главное — здоровья. Похож ли Ваш сын на отца или дочка? Сколько лет внуку?

Низко всем кланяюсь и обнимаю!

Уважаю Вас и Вашу семью, Аня Бородина-Киселева

Подготовил
Н. ПОЛЕТАЕВ

Авангард № 36, 2015 г.